Эта необычная история ворвалась в мою жизнь стремительно, словно порыв свежего ветра с моря. Прошлой весною, когда нервы мои были на пределе от напряженной работы в клинике и от бестолковых нерадивых студентов, которым я преподавал в университете; я взял долгожданный отпуск и укатил к своим дорогим старикам в родной Рошфор. С городом, раскинувшимся у Бискайского Залива на правом берегу реки Шаранты, крепко связаны мои теплые воспоминания о счастливейших годах беззаботного детства, пылкой юности, первой любви. Здесь, на городской окраине, на узкой горбатой улочке Сен-Женевьев, мощенной булыжником, с ее выбоинами и вечными лужами, прошла лучшая часть моей жизни. Наш белый дом под красной черепичной крышей с высокой, как дозорная башня, закопченной трубой, прилепился к серой скале в конце улицы буквально в трехстах шагах от моря. Проехав по набережной, забитой ящиками и коробками со свежим уловом, мой "росинант", кряхтя и натужно постанывая, стал взбираться из последних силенок по крутой горбатой улочке к родному крову, который я оставил в поисках счастья много лет тому назад.
Радостные милые мои старики, улыбаясь, уже встречали меня у порога, они издали услышали протяжные стоны моего верного «железного» друга и сразу догадались, кто так упорно карабкается вверх по булыжной мостовой.
Скажу честно, отпуск удался на славу. Я совершенно отключился от целого букета забот, висевших на мне долгое время словно вериги, и полностью отдался отдыху и покою. Дед с матерью носились со мной, как с малым дитем, не зная, чем еще угодить дорогому любимому гостю. Целыми днями я бездельничал: купался в теплом заливе, загорал, ловил рыбу, листал подшивки старых журналов, обнаруженных мною на пыльном чердаке… Иногда на весь день, как в детстве, уходил бродить по окрестным скалам, исследовал темные гроты или переправлялся на прогулочном катере в форт Байяр, где взбирался на полуразрушенные стены крепости, где еще мальчишкой облазил все бастионы мрачной каменной цитадели и знал все укромные закоулки. Во время Второй мировой войны немцы использовали форт Байяр для учебных стрельб, чем нанесли его стенам довольно серьезные разрушения.
Иногда я подолгу торчал в книжной лавчонке дряхлого седого Луи, что притулилась на соседней улице, копаясь среди груды потрепанных книг. Но больше всего мне нравилось проводить время на чердаке родительского дома и разбирать старые вещи, которыми был завален чердак.
Это занятие доставляло огромное удовольствие. Еще в далеком детстве, во время наших мальчишеских набегов на крепость мне удавалось что-нибудь там найти или откопать. Это были весточки из прошлого, эхо минувшего. Позеленевшие медные пуговицы, пряжки, гильзы, сплющенные пули, осколки ядер, снарядов, глиняные черепки, ржавые штыки, каски… Все это я считал своими бесценными сокровищами. Может быть, с тех пор мной и завладела мечта стать археологом. Правда ей так и не суждено было осуществиться, но страсть к поиску у меня осталась крови и по сей день.
Как-то утром в один из дней обследуя огромный облезлый сундук на чердаке среди прочего ветхого хлама, я обнаружил большой пыльный сверток, завернутый в старую парусину и крепко крест-накрест перетянутый бечевкой. Сгорая от любопытства, развязал узел и развернул пакет...
Не поверите! Я обомлел. Я ожидал увидеть, все что угодно, но такой странный набор вещей мне не попадался никогда в жизни. Передо мной лежала аккуратно заштопанная полосатая матросская тельняшка, целая кипа пожелтевших, потрепанных, полуистлевших от времени, исписанных на неизвестном языке листов бумаги, тут же тускло поблескивал настоящий морской кортик. Но, больше всего меня поразило искусно сработанное ожерелье из самых настоящих медвежьих когтей. Свернув бережно свою бесценную находку, я отправился на поиски деда, только он мог ответить на интересующие меня вопросы.
— Дедушка, смотри, что я нашел на чердаке, — обратился я к нему, отыскав его в уютной мастерской, где он обычно столярничал или чинил рыболовные снасти. - Откуда это?
Он отложил в сторону рубанок и, смахнув с верстака завитки пахучей стружки, бережно развернул сверток и, нежно прикоснулся своими огрубевшими корявыми пальцами к тельняшке. Тяжело вздохнул и опустился на табурет, не спеша раскурил свою знаменитую черную трубку и долго с отсутствующим видом, прищурив подслеповатые глаза, пускал кольцами дым.
Я, устроившись по другую сторону верстака, тоже сидел молча и вертел в руках кортик, зная, что не следует старика торопить, хотя, признаться, уж очень не терпелось что-нибудь узнать о необычных находках.
— Это вещи Марио, — глухо вымолвил он, наконец, бережно беря из моих рук кортик.
— Дед, а кто он такой? Этот Марио?– спросил я, раздираемый любопытством. Имя было мне совершенно не знакомо, и оно никогда не упоминалось в нашей семье.
— Несчастный Марио...? Мой сын, - чуть помедлив, добавил. - Приемный сын.
— Приемный сын…? Дедушка, но я о нем впервые слышу. Ты и мать никогда о нем не рассказывали, даже никогда не упоминали.
— Да, сынок, верно. Не упоминали… Нам с твоей матерью было тяжело вспоминать о его незавидной судьбе, что выпала ему на долю.
Старый рыбак вновь бережно коснулся тельняшки.
- О, как давно это было, сынок… В самом начале войны, еще до твоего рождения. Однажды хмурым осенним утром после очередного жестокого шторма, что приносит страшное горе в семьи моряков, мы заметили выброшенную на отмель разбитую шлюпку. Таких лодок я никогда еще в жизни не видел, уж поверь мне, старому рыбаку. Борта были похожи на сплошное решето, живого места на ней не было, от мачты - одни воспоминания, транец весь щербатый, словно его грызла стая голодных акул. Когда мы с Валери… Ты помнишь, морского бродягу, покойного Валери, что учил тебя в детстве ходить под парусом и плавать?
- Дед, ну как не помнить Валери? Конечно, помню. Седой отчаянный моряк, у которого вся грудь и руки были в татуировках. Я тогда мечтал иметь такие же.
- Так вот, когда мы с ним заглянули в ту шлюпку, то обнаружили там молодого моряка, который весь израненный ничком лежал на окровавленном изодранном в клочья парусе. Глаза у него были полуоткрыты, щеки почернели и ввалились, губы потрескались… Весь он, объятый жаром, метался в бреду. Мы как смогли осторожно перенесли его в наш дом. Вид незнакомец представлял собой жалкий. Правая нога у него была сильно раздроблена, грудь пробита навылет, и помимо этого было еще множество других серьезных ран, похоже, что его зацепило изрядно картечью. Ногу пришлось ему ампутировать, так как могла начаться гангрена. Около месяца он находился между жизнью и смертью, не приходя в сознание. Твоя мать круглыми сутками не отходила от кровати несчастного, дежурила. В бреду он громко звал кого-то, на каком-то никому неизвестном языке, никто не мог определить какой он национальности, даже наш сосед Гийом, уж на что, старый «морской волчара», который в каких только краях не был, который кого только не видел на своем длинном веку, который знает не один десяток языков. Даже он не смог ответить толком, откуда приплыл наш парень.
Через некоторое время, благодаря заботам твоей матери наш больной стал поправляться. Но, странное дело, когда сознание вернулось к нему, он не смог говорить. Так мы и объяснялись с ним, как немые, знаками. Я ему смастерил костыли, и он потихонечку стал передвигаться по дому. Частенько наведывался ко мне в мастерскую и подолгу сидел, наблюдая, как я работаю. Иногда и сам брался за молоток и стамеску. Мы очень полюбили его и стали называть его Марио, так когда-то звали моего младшего братишку, который тринадцатилетним мальчишкой утонул во время жестокого шторма, застигшего рыбаков в море. Марио с полужеста быстро научился нас понимать, но разговорная речь к нему так и не вернулась, что-то, наверное, случилось с нервной системой, видно очень многое ему пришлось вынести. А может быть, сказалась та страшная рана, что у него была на голове.
Когда его нашли, то первую медицинскую помощь оказал наш лекарь, доктор Тюмер, что жил на соседней улице.
— Да, на нем живого места нет! — сокрушался доктор Тюмер, внимательно осматривая нашего больного.
— Вы только посмотрите, какие у него на спине жуткие рубцы! А это что такое? Господи, это же самое настоящее клеймо! Кто же выжег ему на лопатке эту подкову?
— Доктор, он заговорит? — спрашивали мы, в надежде услышать утвердительный ответ.
— Не знаю, уважаемые! Не знаю. Поживем, увидим. Время - хороший целитель, — отвечал, тщательно обрабатывая многочисленные раны, доктор Тюмер.
- Целыми днями Марио просиживал у открытого окна и что-то писал и писал, задумчиво поглядывая на сверкающий серебром на солнце залив. После него осталось множество исписанных листов. Часть рукописи вот здесь, другая часть где-то у Франсуа Тюмера, он возил показывать каким-то ученым светилам, знатокам языков в столицу. Но, никто так и не прочел ни строчки, из написанного. Бумага от времени пожелтела. Чернила, как видишь, совсем выцвели…
Но, самое страшное произошло через год, когда в городе разместился немецкий гарнизон. Ведь шла война… Все было спокойно, до тех пор пока не прогремели взрывы в порту. Партизаны ведь не только в Арденнах воевали… После взрыва военного транспорта в порту начались повальные облавы, обыски, допросы. Пришли и к нам, видно слух об иностранном моряке дошел и до ушей проклятых «бошей». Марио забрали со многими другими подозреваемыми моряками, а потом расстреляли вон там, на обрыве, у крепостной стены. Говорят, пытали, хотели заставить говорить. Не верили, что он немой, думали, что он партизан или английский военный моряк.
Вот и вся история бедного нашего Марио. А эти вещи, что ты нашел на чердаке, принадлежат ему. Тельняшка была вся изодрана, потом уже Мадлен ее привела в божеский вид, постирала, заштопала. А ожерелье из медвежьих когтей и кортик были на нем, когда мы его обнаружили в выброшенной на берег исковерканной шлюпке…
Давно уже наступили сумерки. Трубка у деда давно погасла. Мы долго еще молча сидели в полумраке мастерской, задумавшись о несчастной судьбе Марио…
Утром, когда я проснулся, первое, что мне попалось на глаза, был ворох потрепанных пожелтевших от времени листков бумаги, что покоился на моем столе у окна, то была та самая рукопись, которую я накануне обнаружил на чердаке, та самая, над которой целый год просидел приемный сын моего деда. Не на шутку заинтересовавшись необычной находкой и таинственным, неожиданно возникшим в моей жизни, Марио, я целые дни напролет проводил в своей уютной комнатке, тщетно пытаясь прочесть написанное и проникнуть.в тайну незнакомого аккуратно выведенного шрифта.
Осенью, вернувшись в столицу, я продолжил работу над расшифровкой бумаг. Это была интересная и кропотливая работа, всецело захватившая меня, я с головой как в морскую пучину окунулся в нее. Несколько месяцев я сиднем просидел за письменным столом в кабинете, не разгибая спины, потерял аппетит и сон, забросил все свои научные труды, перезнакомился с не одним десятком лингвистов и полиглотов, историков; обшарил множество архивов и музеев в надежде найти ключ к разгадке таинственного текста. Но все попытки прочесть рукопись неизвестного моряка терпели фиаско.
И вот, однажды поздно ночью я был разбужен громкой трелью мобильного телефона, звонил из Марселя мой давний друг Джанни от своего дяди, коллекционера старинных монет, большого специалиста по истории Древнего Египта и Вавилона. Захлебываясь от восторга, Джанни, прямо-таки, вопил в телефонную трубку, что ключ к шифру найден, что дяде уже удалось прочесть значительную часть рукописи, что первым же утренним поездом он спешно вернется в столицу, и чтобы я обязательно его встретил. Всю ночь я не спал словно влюбленный юноша после свидания, пребывая в возбужденном состоянии, ходил взад вперед со счастливой улыбкой по кабинету, не находя себе места.
Утром, когда я готов был уже отправиться на вокзал, в парадную дверь настойчиво бесцеремонно грубо забарабанили, похоже, что даже ногами. Я было бросился вниз по лестнице, но меня опередила хозяйка дома. Двери гостиной распахнулись настежь, и в комнату буквально влетел как метеор, сияющий запыхавшийся Джанни, размахивающий маленьким коричневым дипломатом. Из-за его спины выглядывало лицо, перепуганной не на шутку, моей хозяйки, мадам Крюшо.
— Александр, дорогой, я прямо с самолета! Не мог дождаться утра! Это было сверх моих сил! Ты не поверишь! Представляешь! Это конец света! Старик за несколько дней добился потрясающих результатов! А мы-то, дураки, над рукописью мучились почти целую вечность! – Джанни, не раздеваясь, стал тут же из открытого дипломата извлекать «драгоценные» листки с переводом. - Какие мы, все-таки были идиоты! Все оказалось намного проще! Здорово! Ты только послушай!
Я, не дослушав его тираду, словно ястреб вырвал перевод из его рук и, хлопнувшись в кресло, углубился в чтение перевода, с трудом разбираясь в стариковских каракулях его знаменитого дяди. Чтение захватило меня целиком, я даже не заметил, когда нам принесли утренний кофе. С трудом оторвался от рукописи уже ближе к полудню.
Яркий дневной свет узким потоком пробивался меж неплотно задернутых штор. Передо мной на столе, заваленном бесчисленными словарями, энциклопедиями, исписанными блокнотами, рядом с чашкой давно остывшего бразильского кофе расположился полосатый мохнатый Виски. Опустив в сладкой дреме свою большую усатую морду, зажмурившись, он тихо урчал. Напротив, развалившись в глубоком кожаном кресле, измученный ночным перелетом, с открытым ртом громко похрапывал дружище Джанни.
Моим дорогим читателям, наверное, не терпится узнать, что же собой представляла таинственная рукопись Марио, найденная мною на пыльном чердаке, о чем в ней говорилось. Это была удивительная история. История о неведомой загадочной земле, о ее не менее удивительных обитателях и их необычных нравах, о событиях, происшедших в этой далекой стране. История о жизни самого автора. Вам, вероятно, в ней многое покажется фантастическим, странным и может быть, нелепым. Но не спешите делать скоропалительных выводов, ведь в нашей жизни тоже случается много удивительного, странного, необъяснимого, даже современной наукой. Я тоже в начале скептически относился ко всему, что в ней изложено, но когда мой взор порой мимолетно останавливается на морском кортике, тускло поблескивающем на моем столе, и на ожерелье из медвежьих когтей, темнеющем на стене среди других реликвий нашей семьи, поневоле начинаешь иначе воспринимать содержание пожелтевших потрепанных страниц. Я приглашаю читателей самим окунуться в тот удивительный мир, который в то памятное утро открылся и захлестнул мое воображение и навсегда воцарился в моем кабинете.
